shpilkes: (маки)
Я давно отстранилась от безобразий, происходящих в Москве. Ничто у меня уже не вызывает почти никаких эмоций - ни переселения, ни транспортный бардак, ни сносы и руины... Абсолютно пох. Но все же хотелось бы, чтобы за ДК Серафимовича нынешние ушлепки ответили отдельно. Потому что здание это принадлежит той, еще моей Москве, городу моего детства и юности.

В советский период ДК Серафимовича был ведомственным. И так уж получилось, что мама моя работала в том самом ведомстве, которому он принадлежал. Поэтому с "Серфимом", как мы ласково называли ДК, связана большая часть моей жизни.

Во-первых, "угол у Серафима" служил местом сбора участников демонстраций. Мама как профсоюзный работник вынуждена была ходить на них ежегодно, но как мать (двоих детей) и как женщина пользовалась льготой - ее посылали на демонстрацию майскую - пеструю и веселую, а не на унылую и холодную ноябрьскую. Мы с братом увязывались за ней - страшно любили эту движуху. Сейчас мало кто поверит, но не было в СССР более антисоветской тусовки, чем научно-техническая интеллигенция, идущая на встречу с партией и правительством. Пока мы добирались от Пресни до Тверской, мамины друзья успевали, шагая бодрым шагом, перекинуться последними сплетнями и слухами, обсудить Севу с BBC, рассказать пару-тройку анекдотов и даже спеть что-нибудь КСП-шное под гитару. И никого это не волновало. Принять торжественный вид и начать махать шариками и транспарантами полагалось только на подходе к Красной площади.

Еще две истории )
shpilkes: (Rememb_Day)
Сегодня тот единственный день в году, когда я говорю о Второй Мировой войне. День Победы.

Дед мой, выпускник Академии бронетанковых войск 1938 года, участник боев на Халхин-Голе и разгрома Квантунской армии, военный инженер, дважды горел в танке и пережил жесткую посадку на самолете, который из-за неисправности шасси сел на брюхо на военном аэродроме под Читой. В общем выражение "смотрел смерти в лицо" не было для него фигурой речи.

Мой более-менее сознательный возраст пришелся на закат брежневского застоя, а значит, и на вполне уже оформившуюся традицию "отмечать Победу". Так вот, дед победу никогда не отмечал. В этот день мы собирались у него дома, бабушка накрывала на стол, ставила борщ, селедку под шубой, пироги собственного приготовления и две бутылки водки. Включали минуту молчания по ТВ. Дед, серый лицом, разливал водку, и они с отцом, бабушкой, мамой и друзьями деда, выпивали первую рюмку после минуты молчания, не чокаясь. Ни о каких сражениях, битвах, подвигах, героизме или просто фронтовых/трудовых (на танковом заводе) буднях дед ни слова не рассказывал. И про то, как он вылезал из горящего танка/рухнувшего на брюхо самолета, я слышала лишь однажды и лишь потому, что пристала с расспросами и никак не хотела отставать.

А приятеля своего, Тимофеича, завершившего войну в отличие от деда на западе, в Кёнигсберге, дед всегда одергивал. После второй-третьей Тимофеич, несдержанный на язык, принимался рассказывать байки. Что тоже характерно: никакого героизма, бахвальства, подвигов, "мы воевали", - ничего подобного не было. Солдатские анекдоты да "историйки", не всегда пригодные для детских ушей (о чем Тимофеич, выпив, ессно, забывал).

- Тимофеич, будет тебе сказки плести! - обрывал его дед, - давай-ка лучше про часы. Тимофеич, заядлый коллекционер часов, мастер-самоучка, легко переключался, тем более что про предмет своей любви говорить мог сутками. И остаток вечера Победы они с отцом и дедом проводили за обсуждением циферблатов, анкерных спусков и репассажа, после чего, по мере опустошения стола, переходили к поездкам на "Волге" за грибами - для пополнения будущих праздничных запасов.

Так проходил день Победы в нашей семье, пока был жив дед. Застой он пережил лишь чуть-чуть, умер в 1986 году.

Теперь я часто его вспоминаю и думаю: какое счастье, что он не дожил до нынешних времен. Дед был человек принципиальный, честный, резкий и прямой. Терпеть не мог лицемерия и хвастовства, органически не переносил вранья. За одну только фразу "можем повторить" он пришиб произнесшего бы ее идиота на месте, одолжив у Тимофеича какой-нибудь коллекционный маятник подлинней. А за предложение пронести его, дедов портрет, на майской акции, напоминающей языческий крестный ход, где роль святых играют пращуры, дед, убежденный атеист, перестал бы общаться с инициатором дурацкой идеи лет на десять. Так и вижу его язвительный прищур: "Еще с хоругвями меня потаскайте! Я вам икона, что ли?"

Так что просто кладу дедовы фотки в ФБ. Сегодня тот день, когда мы его поминаем, как он поминал когда-то всех, кто не вернулся с той страшной войны.

ЗЫ. Для всех недавно добавившихся друзей ежегодное напоминание. Я, как и подавляющее большинство ныне живущих людей, не имею никакого отношения ко Второй Мировой войне. Поэтому "поздравлять с победой" на моей странице совершенно некого. Спасибо за понимание!
shpilkes: (маки)
Дед умер в военном госпитале г. Калуги. Могилу его потеряли в 1960-е, когда к очередной дате проводили перезахоронение. В 1980-е к очередной дате потеряли часть плит с фамилиями. В 2000-е к очередной дате с мемориала пропали вообще все списки. Благодарные россияне, те самые, которые "спасибо деду за Победу" отодрали буквы и сдали их на металлолом.

И вот теперь, в год 80-летия матушки, ей пришла в голову мысль снова съездить в Калугу к мемориалу.

Доехали...Ну что сказать. К очередной дате около воинского захоронения построили часовню. "В духе православизации", - как сострили местные жители. Списки восстановили. Но уже через 5 лет после восстановления они облезли и потеряли всю краску. Так и стоит мемориал - с часовней, с облезшими списками, и у его подножия НИ ОДНОГО цветка.

В общем "спасибо деду"... Мой дед где-то здесь, пусть я и не знаю, где точно.
shpilkes: (луна и птица)
Я не застала триумфа Гагарина, слетавшего в космос первым. Поэтому День космонавтики ассоциируется у меня с апрелем 1981 года.

Мне 10 лет. Мы с отцом едем в электричке в Звездный городок, закрытый для широкой публики. Отца, всю жизнь посвятившего советской космонавтике, там ждет конференция по поводу юбилейной даты, а мне обещан музей. В предвкушении я ерзаю на деревянном сидении, то прилипаю к окну в надежде поскорее увидеть «звездные» дома, в которых живут космонавты, то обрушиваю на читающего газету отца очередную серию вопросов. Как всякого советского школьника больше всего меня занимает космическая еда в тюбиках: какая она на вкус? И как они ее там едят в невесомости? И как они там пьют воду или чай, или, может, «байкал» космонавтам тоже выдают в полет? В тюбике? Отец, отрываясь от газеты, терпеливо отвечает на все мои почему, зачем и как. Но я не успокаиваюсь и от темы еды перехожу к полетам на Луну. Почему Гагарин слетал первым в космос, а на Луну первыми добрались американцы? Это несправедливо, первыми должны были долететь мы!
Тут отец решительно складывает газету и, пристально глядя на меня, качает головой: «Ерунду говоришь. Космос – это не спортивные соревнования. Космос общий. Общечеловеческий, понимаешь? Его может исследовать и освоить только все человечество сообща. Наступит время, и люди объединятся, чтобы летать на Луну и на Марс. В космосе нет границ между странами».

Мне, жертве советской образовательной системы с ее непременным торжеством советского человека везде и всюду, папины слова кажутся странными. Но электричка подъезжает к Звездному городку, и я со всех ног устремляюсь в обещанный музей – смотреть тюбики с космической едой.

…Прошло 30 лет. Космическую еду я с тех пор видела и даже пробовала не раз. И теперь меня занимает совсем другой вопрос: а наступила ли эта исследовательская эра для России? Нет, я в курсе совместных космических программ, но программы где-то там, далеко и высоко. А в нашей повседневной жизни что, кроме навязчивой и такой непродуктивной гордости, мол, 50 лет назад МЫ были первыми в космосе? Одичание и деградация, шаманы и гадалки по всем телеканалам, РПЦ в школе, в очередной раз перенесенное (теперь уже на лето) открытие московского планетария… Объединенное человечество, быть может, освоит космос, слетает и на Марс. Но вдруг ошибся отец? Вдруг оно это сделает без НАС? Ведь в отцовском институте дорабатывают свой век пенсионеры, а все талантливые студенты уезжают исследовать космос в другие страны. Но что мы знаем о том? Нас это не волнует, и к очередному юбилею мы поставим очередной памятник НАМ, впервые слетавшим в космос.
shpilkes: (весна)
Михаилу Горбачеву 80.

А ведь это было будто вчера. Мне 15, на дворе ранняя весна, на трибуне мавзолея новый генсек в серой каракулевой шапке-пирожке, такой молодой по сравнению с «кремлевскими старцами», в приступах партийного маразма поджигавшими континенты и грозившими миру ядерными ракетами. Молодой и энергичный, не читает по бумажке, а говорит со смешным южным акцентом, говорит горячо, много и охотно, и слушать речь генсека впервые в жизни не противно.

– Говорун, – скептически качает головой отец, – вряд ли он сделает что-то полезное. И после паузы тихо добавляет: но хоть не будет стрелять в народ.

Мне 17, на дворе снова ранняя весна. У меня нет ничего, даже перчаток нет, я их посеяла в троллейбусе, и черт знает, где теперь купить новые. Пальцы зябнут на ветру, я прячу руки в карманы. Я забила на школьные занятия и мерзну на мосту через Обводной канал. Внизу черная полынья, вверху еле теплое мартовское солнце. Мы с приятелем сговорились встретиться около «Ударника» и пойти на «Ассу». «Асса» гремит повсюду, в ней поет Гребенщиков, а «он бог, и от него сияние исходит» ©. Все билеты проданы, но Макс – парень пробивной, и каким-то образом достал два билета на крайние места около прохода. И когда в финальных кадрах фильма появляется Цой, так зримо и весомо пославший всю советскую эпоху с нудной администрацией, зачитывающий трудовой кодекс бездомным музыкантам, зал в едином порыве встает и неистово аплодирует. «Мы не можем похвастаться мудростью глаз/И умелыми жестами рук./Нам не нужно все это, чтобы друг друга понять…» Меня выталкивают в проход, я сажусь прямо на пол и хлопаю до боли в ладонях.

За весной приходит лето, а за ним – и осень. ГКЧП, Форос и Белый дом. Из символа прогресса Горбачев становится его тормозом, и под улюлюканье толпы уходит. Слова отца оказываются пророческими: он уходит, так и не решившись стрелять в людей. Мы идем к Белому дому – то ли защищать, то ли глазеть, и нам еще невдомек, что основная причина несвободы в нас. Ведь если мы и дослушали, то пока еще не поняли. Ключевая строчка у Цоя: «Так замыкается круг, и вдруг нам становится страшно что-то менять». И никто еще не знает, что очень скоро мы захотим обратно в стадо. Что пройдет совсем немного времени, и мы, подпевавшие Гребенщикову, мы, светившие зажигалками в темноте стадионов, тщательно и любовно реконструируем весь маразм, всю ложь и фальшь советской эпохи.

Но ничего этого мы пока не знаем, мы просто стоим в центре Москвы и кричим: «Горбачева на свалку, да здравствует Ельцин!» Нам невдомек, что история уже намертво связала двух вечных оппонентов. Горбачев подарил нам надежду. Свободу подарил Ельцин. Кто ж виноват, что мы так бездарно распорядились и тем, и другим.

И снова ранняя весна. Круг замкнулся. На дворе застой, издание второе, исправленное и дополненное. Мне 40, и у меня есть почти все. Я смотрю «Ассу» на большом домашнем экране, и некурящая, ищу сигарету, чтобы закурить. Почему так хреново на душе?

shpilkes: (водоворот)
Иногда семейные рассказы тесно переплетаются с городским фольклором. Проходила недавно мимо серой громады храма Христа Спасителя, и вспомнилась мне одна такая история.

В дни юности моих родителей то ли время шло медленней, то ли люди не так торопились жить, но делали все гораздо обстоятельней. Папа ухаживал за мамой почти 2 года. Они учились в одном ВУЗе на одном факультете, ходили друг к другу в гости, даже ездили осваивать целину. Наконец наступил момент, когда папа понял, что серьезно влюбился, а мама… Мама была ну если не Натальей Варлей, то все равно красавицей, отличницей, комсомолкой-общественницей, и за ней ухаживал подающий надежды шахматист Саша Гилевич. Все вышеперечисленное заставляло папу не на шутку волноваться и проявлять изобретательность. Особенно при выборе мест для свиданий.

Когда все стоившие внимания кинопремьеры, планетарий, пара полуподпольных бардовских концертов и пара хороших московских театров, билеты в которые пришлось доставать через спекулянтов, остались позади, а Гилевич по-прежнему писал маме стихи, дарил букеты и (о, ужас!) пользовался бабушкиной благосклонностью, папа перешел к решительным действиям. «Хочешь произвести впечатление на девушку, предложи ей что-нибудь необыкновенное», - папа всю жизнь был новатором и разделял эту мысль сполна. В конце концов многие поколения влюбленных ходили в театр и кокетничали на лавочке в Александровском саду. Требовалась оригинальная идея. Папа подумал-подумал, и пригласил маму на свидание… в бассейн.

В те времена как раз открылся бассейн )

Био

shpilkes: (Default)
Шпилькес

August 2017

M T W T F S S
  12 3 456
7 8910 1112 13
14 1516 17181920
21222324252627
28293031   

Syndicate

RSS Atom

Кредит

Развернуть метки

No cut tags
Page generated 20 August 2017 17:30
Powered by Dreamwidth Studios